Максиму Борисову следует перестать делать реконструкции воинов любых времен и народов и вообще перестать иллюстрировать исторические книги. Ему лучше уйти в жанр фэнтези.

1 - Неправильный наносник шлема. У русских гусарских шлемов второй половины 17 века, в том числе и у прототипа того что на рисунке, был характерный гусарский наносник-лопата. В московской Оружейной палате есть как минимум 3 таких русских гусарских наносника с двуглавым орлом на лопате от 3 шлемов.
2 - Подвес наушей неправилен, должны быть ремни под куполом шлема. А на рисунке фэнтезийные намертво зафиксированные железные прутья, которые оставляют зазор в 2 пальца между наушами и шлемом.
3 - Шлем и наручи слишком бедно украшены и не похожи на оригинальные вещи русских гусар 17 века.
4 - Корпусной доспех полное фэнтези. Мало того что оригинальный доспех изнасилован и от него убрана половина брони (тассеты, наколенники, наплечники, лапти у наручей) получив из него в итоге непонятно что, взятое гусаром непонятно где, так он еще и изображен неправильно. На типичных гусарских кирасах второй половины 17 века никогда не было таких зверских фиксаторов ремней на груди, характерных для рейтарских и пехотных кирас, в том числе и у оригинала этой кирасы.
5 - Портупея от сабли находится под доспехом. Это ошибка, на гусарских кирасах есть специальная небольшая латная полочка внизу нагрудника и наспинника, на которую ложилась портупея от сабли, для удобного ношения сабли с доспехом и фиксации кирасы.
6 - Исходя из того что Борисов не понял как носилась портупея сабли с доспехом, а также как вообще выглядел гусарский доспех, он нарисовал ненужный дополнительный ремень на полочке кирасы для её фиксации на теле.
7 - Сабля вынута из ножен, а темляк почему-то не надет на руку.
8 - Опять эти полосатые штаны нищего цвета. Нужно добавить к рисунку еще красную славянскую вышивку по кайме кафтана и белую рубаху ниже колен, чтобы показать что изображен наш русский воин. Шутка. Хотя Емельянов именно так и рисует свох русичей времен "Ледового побоища".
8 - Ну с сапогами и так всё понятно.

Рисунок абсолютное фэнтези. У того же украинца Шаменкова в 100 раз больше понимания и знаний о внешнем виде воинов 17 века. Но какой-нибудь тупой неуч Максим Нечитайлов все равно будет нахваливать говнорисунки Борисова на тему 17 века и не видеть там ничего антиисторичного, только потому что Борисов русский и судя по всему патриот России, его собрат по разуму, а не какой-нибудь украинец и патриот Украины как Шаменков.

Напоминаю как выглядело русское войско под Казанью в 1552 году.

В описании князем Курбским Царского полка во время финального штурма Казани: «Полку же царскому великому… много воинства свежего, в пресветлые зброи т.е. белые доспехи облаченнаго». Данный пассаж весьма показателен. Дело в том, что Государев полк изначально состоял из выборных дворян, а после Второго казанского похода он был дополнен ещё и Избранной тысячью.

В Никоновской летописи описывается как воевода Михаил Иванович Воротынский во время отражения вылазки казанцев в сентябре 1552 г. «многими оружия язвлен, но крепце доспех на нем прибиваху, в лице же немного ранен». Некоторые европейские латные доспехи 16 века поступили в Оружейную палату после смерти последнего представителя рода Воротынских князя Ивана Алексеевича в 1680 году. В описи 1687 года записано под №2 так: «Да сверх прежних переписных книг 190 году в оружейной палате прибыло вновь: три кириза железные гладкие малеваные, гвоздья медные, с шапками и с нарамками и с наколенками и с сапогами, которые взяты из животов боярина Князя Ивана Алексеевича Воротынскаго, цена по пяти рублев, а в прежних переписных книгах тех кирисов было ненаписано». Про 2 доспеха отмечается, что все их части сильно поржавели, побиты и помяты.

Андрей Курбский, описывает свое участие в боях 2 октября под Казанью в 1552 году: «Молюся, да не возмнит мя хто безумна, сам себя хваляща! Правду воистинну глаголю, и дарования духа храбрости, от Бога данна ми, не таю; к тому и коня зело быстра и добра имех. И всех первие вразихся во весь полк тот бусурманский и памятую то, иже, секущеся, три разы в них конь мой оперся, и в четвертый раз зело ранен повалился в средине их со мною. И уже от великих ран не памятаю вяще. Очхнув же ся уже потом, аки по мале године, видех, аки над мертвецом, плачющим и рыдающим двема слугам моим, надо мною стоящим, и другим двема воином царским. Аз же видех себя обноженна лежаща, многими ранама учащенна, а живот цел, понеже была на мне збройка праотеческая зело крепка».

В «Царственной книге» имеется подтверждение этого рассказа: «А воевода князь Андрей Михайлович Курбский выеде из города, и вседе на конь, и гна по них, и приехав во всех в них; они же его с коня збив, и его секоша множество, и прейдоша по нем за мертваго многие; но Божиим милосердием последи оздравел; татарове же побежаша на рознь к лесу».

Курбский также писал о своем брате Романе: «Потом, глаголют, приспел он мой брат предреченный, иже первие на стену градскую взыде. Аки бы среди оного лугу еще застал их, и в самое чело их зело быстро, всеми уздами роспустя коня, вразився в них так мужественно, так храбро, иже вере неподобно. Яко всем свидетелствовати, аки двакрот проехал посреди их, секуще их и обращающе конем посреде их. Егда уже в третий раз вразился в них, поможе ему некоторый благородный воин, помогающе ему, вкупе бьюще бусурманов. Всем же со града зрящим и дивящимся, которые же не ведяще о цареве отданию, мняще царя Казанского между их ездяща. И так его уранили, иже по пяти стрел в ногах ему было, кроме иных ран. Но живот сохранен был Божиею благодатию, понеже зброю зело крепку на собе имел. И такого был мужественнаго сердца, егда же уже той конь под ним ураниша так, иже с места не може двигнутися, другаго коня обрел, просто водяща у единого дворянина царева брата, и испрося его, и забывши, паче же не радящи так о прелютых своих ранах, угонив паки полк бусурманский, секуще их со другими воины, аже до самого блата».

Первый русский дворянский герб (Герб Нарбековых) (латник пикрил 2).
Центральное место здесь занимает стихотворное сочинение о подвигах новгородского помещика Дмитрия Ивановича Нарбекова при взятии Казани в 1552 г. Рисунок герба является как бы иллюстрацией к стихотворному описанию. В щите не только воспроизведены все подвиги Дмитрия Чуваша, но на примере эмблем, помещенных вокруг щита автор объясняет свое отношение к генеалогии и геральдике. Некоторые места в стихотворном произведении позволяют предположить, что его писали в кругу семьи: «Нам же, из него (Чуваша) роженым наследником его, живым сущим во здравии».

Эпиграммы

На воина
Вооружен воин благоверен варварина побеждает
И копием его явно яко змия храбро прободает,
Мужественно поразив, с коня его на землю низлагает,
О Христе хвалясь, благочестивого своего царя прославляет.

На имя
Тот воин Иван Дмитриевич Нарбеков, Чюваш рекомый,
Под градом Казанью з благоверным царем Иваном знакомый,
Храбро и мужски и доблественне против бусорман ратуя,
И за веру християнскую и за государя царя своего мужески поборая,
И ему, государю своему, во всем служа верне,
И яко богу со страхом работая благоговейне.
И всему воинству православно российскому храбро себе показуя,
И врагов креста Христова бусорманом страшно себе повествуя.

На раны и крепость мужа
Небезбедно же и самому ему то преминуло.
Неприятельское оружие его самого зелне уязвило:
Наскочив созади безбожный варварин копием его ураняет,
Яко пес зелне его и жестоце уядает.
И другой в око его сопротив стрелою уранил,
Яко змий жалом его люте уязвил.

На крепость
Тои убо храбрый муж непобедим пребывая, И крепце себе на коне уязвлен удерживая,
Тщась неприятелем себе страшна и храбра показати,
Изо очесе своего желая стрелу вонзену бодрено изяти,
За ню ж крепце и бодростно приимая,
От томления болезненаго раны себе освобождая,
Приемлет сугубо тяжкую смертную рану:
Видит и тую руку у себе ис пушки оторвану.

На герб славный и честнейший породы Нарбековых
Из градских убо казанских врат по тои ис пушки застреляют,
И от телесе яко ветвь от древа жестоце отрывают.
Он же во всех сих язвах крепце на кони удержася
И всему воинству храбро явственно показася.
По том же зле ранена с победы в станы провождают,
И цареви благочестивому о храборстве его изъявляют.
Благочестивый убо царь милосерд его призирает
И врачевати его со тщанием повелевает.
И многими дарми его обдаряет,
И милосердно его чесностью прославляет.

(...)

Егда же благочестивый российский царь Иван Васильевич всеа Росии
Прият град Казань, сотворяется варваром оным властодержец,
В царствующий град Москву с победою возвращается,
Оный же храбрый муж Дмитрий Иванович Чюваш во свояси провождается.
В Новгородские пределы вотчину свою с родными отъезжает,
И по толицех ранах тяшких бог вышний его уздравляет.
И от оного смертного одра и от ран содетель возставляет,
И пятьдесят лет жизни ему вышний творец к летом ево прибавляет,
И чадородием его на старость обдаряет.
Яко Аврааму сына в старость возставляет,
К трем перворожденным четвертого по летех мнозех сына раждает,
Иваном его любезне называет.
Тои же муж храбрый по тящких ранах жив 19 годин,
И всех дней живота его осмьдесят и один.
Ко господу в вечное и ко отцем по писанием себе преселяет,
И по себе 4-х сынов оных: Федора, и Самуила и Потапа и Ивана оставляет.
Тому убо славному и храброму мужу буди во оном блаженстве вечное с праведными упокоение
И небесное вечное веселие.
Нам же, из него роженным наследникам его, живым сущим во здравии благодарственное многолетно о Христе веселие,
И ни в чем оскудение.

>>3089
На мoскoвитских иконах, сделанных мoскoвитами в Московии конца 16 - начала 17 века, появляются гусарские доспехи с длиннорукавной кольчугой и кирасой в стиле анима.

Арсенал боярина Бориса Годунова 1586 года:
«Латы» были описаны среди «дощатого доспеха» после бехтерцов. Лат имелось трое. Они были перечислены в двух статьях. В первой статье были записаны «2 латы литовские на ремени», во второй - «латы немецкие с пупом». За латами фигурируют «2 обличья [фуллплейты] немецкие молеваны». Среди шеломов, на восьмой и девятой позициях в списке, фигурируют соответственно «10 шапок аглинских, наведены золотом сусалным через грань» и «5 шапок немецских молеваных». B первой статье числились «20 колчюг с сеченым колцом немецских». Один из пансырей описан как «пансыр немецкой красной, плоское колцо на гвоздь, рукава по запястье, ожерелье хрещавое, пушен в два ряд медью, на хрепте мишен набита медяна образиною, ззади ожерелья кольцо медяно мишенью». Другой панцырь также был «немецким», «на гвоздь, без прорехи, пушен медью, с мишенью» и имел рукава «по локот».

Европейское оружие в казне Бориса Федоровича имело как центральноевропейское (литовское, венгерское), так и западноевропейское (немецкое, шведское и даже английское) происхождение. Европейские или же изготовленные по европейскому образцу изделия составляли значительную, если не преобладающую часть огнестрельного арсенала Бориса Федоровича. Кроме того, европейские образцы имелись среди защитного вооружения и древкового оружия. Защитное вооружение европейского происхождения в казне Бориса Федоровича включало в себя как формы, вписанные в русло восточноевропейской военной традиции («литовские» шеломы со «спицей», «немецкие» кольчатые панцыри), так специфически западноевропейские разновидности («аглинские» и «немецкие» «шапки», «гунскуп», латы, обличья). Наличие довольно значительного числа предметов «западного» облика и происхождения в оружейной казне Бориса Федоровича Годунова уже в конце XVI в. позволяет поставить вопрос о верности устоявшегося в литературе традиционного тезиса о том, что западное влияние на комплекс вооружения Московской Руси началось не раньше начала XVII в".

Ну и чисто для того, что творилось с тканями, как отечественными, так импортными в России 17 века:

В Москве были устроены специальные ряды для торговли тканями: Крашенинный, Льняной, Холщовый, Шелковый, Сурожский, два Суконных.
Для дворцовых нужд у людей Ветошного ряда неоднократно приобретались «полсти» (толстый и плотный лоскут, иногда тканый (ковёр), плетёный (половик), стёганый, чаще валеный, сбитый (кошма, войлок), используемый для подстилки, покрытия, завешивания или отгорожения чего-либо) и епанчи углицкие. Продавцами их были Григорий Иванов, Иван Антипин и другие. Очевидно, прочные связи с Угличем были у торгового человека этого ряда Ивана Севостьянова. Только в одну Царицыну мастерскую палату у него трижды были куплены «полсти углецкие».

По всей вероятности, устойчивые связи с местными рынками были у торгового человека старого Гостиного двора, тяглеца Конюшенной Овчинной слободы Федора Дорофеева. Его имя часто упоминается в приходо-расходных книгах Приказа Большого дворца. За период с 13 сентября 1688 г. по 29 марта 1689 г. «про дворцовый обиход» у него было куплено 45 «полстей углецких», 16 «полстей старицких», 20 «войлоков костромских».

17 июля 1613 г. ярославскому гостю Надее Светешникову «за постав сукна, настрафилю вишневого» было выдано 23 рубля, а сукно это куплено «в казенный росход».

Крупную торговлю с Востоком вел купец Василий Шорин. В 1654 г. «из-за моря в Астрахань» прибыл корабль с 48 «таями» шелка, весом в 303 пуда 24 гривенки. Шелк этот был взят «на государя», а Василию Шорину выплачено 11 300 руб. В следующем 1655 г. он ожидал прибытия «из-за моря» еще 126 пудов 2 четвертей шелка.

В середине XVII века особо значительны стали русско-иранские дипломатические и торговые контакты, что способствовало постоянному наличию иранских драгоценных тканей в московской казне. Торговые отношения с Персией зародились еще раньше первых визитов англичан. Во время правления Федора Ивановича в России и шаха Аббаса в Персии образовались более тесные отношения двух государств, поддерживаемые взаимной ненавистью к туркам. Михаил Федорович уже стал ежегодно отправлять в Персию своих посланников, которые занимались закупкой товаров для царя. Еще больший размах торговля с Персией приобрела при царе Алексее Михайловиче. Главным ввозимым из Персии товаром был шелк-сырец.

Иранские ткани носили в России общее название «кизылбашские» от определения «кизылбаш» — красно-головый (мусульманин, исповедующий шиизм и носящий чалму с двенадцатью красными полосками в честь двенадцати имамов). В период с конца XVI века по 1690-е гг. Русское государство посетило 29 иранских посольств, среди привозов которых постоянно присутствовали иранские ткани.

В боях, подобных этому, снайперы доказывают свою доблесть. Выстрел за выстрелом я поражал свои цели с расстояния 300 метров, заставляя противника постоянно искать укрытия от моих неизменно точных попаданий. Умение пошатнуть боевой дух противника в столь отчаянной борьбе приобретало решающее значение. Опытный снайпер необязательно старается убить свою жертву, а скорее стремится попасть в туловище так, чтобы ранение оказалось предельно болезненным и враг не смог продолжать воевать. Это позволяет снайперу не только поразить максимальное количество противников в сумасшедшей неразберихе боя, но и оказать психологическое воздействие на врага.

Я не раз видел, как нечеловеческие крики раненых мной русских бойцов деморализовывали их товарищей, и советская атака резко ослабевала и прекращалась. Именно в этих боях с превосходящими силами противника я развил до совершенства свою личную снайперскую тактику. Я не обращал внимания на первые три-четыре линии атакующих и старался поразить в живот как можно больше бойцов, наступавших позади них. Слыша пронзительные крики раненых у себя за спиной, наступавшие в первых рядах теряли присутствие духа, и атака начинала захлебываться. В этот момент я переключал свое внимание на первые линии врага. Противников, которые находились ближе пятидесяти метров ко мне, я убивал точными выстрелами в голову или в сердце, стараясь таким образом мгновенно вывести из боя всех, кого только мог. Тем из русских, кто находился на расстоянии больше пятидесяти метров от меня, я, наоборот, стрелял в туловище, стремясь ранить как можно больше врагов. Когда русские обращались в бегство, особенно эффективными оказывались выстрелы, в результате которых пули попадали отступающим в область почек. В этих случаях раненые начинали буквально по-звериному кричать и выть. В результате атака нередко резко заканчивалась. Мне в подобных ситуациях порою удавалось поразить более двадцати противников за несколько минут. Правда, такие попадания не увеличивали мой снайперский счет.

Сразу после моих первых успехов сержант сказал мне, что я должен докладывать о своих удачных выстрелах в штаб роты, каждый раз называя свидетелей своих попаданий из числа сержантского состава или офицеров. Но засчитывались только те попадания, которые я производил, стреляя в одиночку, а не во иремя общей атаки или обороны позиций. Мне пришлось завести маленькую книжечку со своим снайперским счетом, а офицер или сержант должны были подтверждать всякий раз, когда этот счет увеличивался. За каждые десять засчитанных попаданий я награждался серебряной нашивкой размером семь сантиметров в длину и один в ширину, наподобие тех, что были на воротниках у сержантов. Такие нашивки носились на левом предплечье. Но получение подтверждения попаданий было делом изматывающим. Некоторые из моих командиров завидовали моему успеху и отказывались ставить свою подпись. Особенно часто это случалось, если мое попадание наблюдали артнаводчики, которые в большинстве случаев оказывались молодыми офицерами, полными воинского идеализма. Они считали снайперов грязными убийцами и выражали свою антипатию, отказываясь подтверждать их попадания. Другая причина, по которой отношения между снайперами и артиллеристами были натянутыми, состояла в том, что снайперы привыкли приворовывать лучшую, нежели их собственная, униформу артнаводчиков. В частности, куртки, накидки и плащ-палатки. Я стал мастером такого неофициального приобретения офицерской униформы.