>>61328
По качеству такого же нет. Недавно начал в телеге делать мелкие шизо-сельские истории для своих пяти подписчиков. Это первый более-менее осмысленный, где всё не крутится вокруг пары смешных слов.
Остальные такого типа:
-------

Скажу прямо - я влип. К вечеру нужен вагон канифоли.

Петрович пробросил вчера - вот же ж лудоман наш Генка, но повезло, вот и денюжки у него водиться стали.
Я смекнул - паять умею, денюжка нужна, времени свободного хоть отбавляй, а лудить нечем - канифоли нет.

Собрались, пошли с Пашкой моим в ночи, да совершили проникновение со взломом в цех трубопрокатный. Минут 40 к ряду я его на полки подбрасывал чтоб он канифоль хватал. Ящика 2-3 по самым скромным подсчётам набрали.
Оказалось на заводе смена ночная есть. Мужики с обеда вернулись, у меня аж Пашка подброшенный в воздухе завис. Щелбанов нам с ним надавали всем цехом, оставили до утра директора завода ждать.

Я то времени не терял из карманов канифоль потихоньку разбрасывал, а Пашка приуныл что-то, бусы из клюквы ему обещаны были за эту операцию, где уж теперь.
Утром директор пришел, рожа аж пунцовая от злости.
Кричать начал, громкими фамилиями разбрасываться, а вена как набухла у него на виске, того и гляди лопнет да скроет весь позор за кровью директорской. Четыре часа кричал, сходил на обед, вернулся подобрее уже.

Сказал прямо - ты влип. К вечеру нужен вагон канифоли.

-------

Шайбин то, чего учудил. Волка одомашнил.

Пошёл в лес по брусничку, видит - волчара сидит на муравейнике. Глаза, говорит, грустные, как ноябрь. Шайбин к нему ползком-ползком подлез, из воротника гагарку обеденную вытащил тихонько, да волку протянул. Тот мол, взглянул на него недоверчиво, Шайбин сам гузочку надкусил, да снова протянул. Волк уже подался вперёд, ноздри раздул, да как хватанул гагарку, Шайбин аж взвизгнул.

Ну, думает, это дело подобрее бруснички, да и обеду нет, домой пойду. Начинает назад ползком удаляться, а волчара за ним! Почти до крыльца дополз - волк всё за ним вышагивает. Тут он мужества набрался, и как встанет на обе ноги! Да не волк, Шайбин. А волк видно сразу его зауважал за такую смелость, сам ему в руки прыгнул. Ну Шайбин так и занёс его в хату на руках.

Постелил ему в сенях, кормит от пуза, с понедельника дрессировать начнёт. Да только волк нет-нет, да в лес через окно поглядывает. Шайбин его разворачивает, а тот обратно.

------

Ну и денёк выдался. Мужики с самого утра калитками скрипели - Плешакову из Берлина полу-брюки муслиновые привезли. Лично начальник поезда вынес.
Плешаков не стерпел, прям в межвагонном пространстве их на себя накинул, пока Жижин зевак отвлекал игрой на ложках.
А на станции народу - тьма, кто мимо проходил бы, подумал, что карпов бесплатно раздают. Да только мимо некому ходить, все на Плешакова смотрят.
А тот знай себе красуется, но виду не подаёт. У Кобылина аж капилляр лопнул в глазу от зависти. Так двадцать минут и глядели, пока поезд дальше не тронулся. Кто-то из пассажиров заплакал, иные платочками махали, один чудак даже дальше не поехал, смотреть остался.
Поезд ушёл, а народ ещё долго не расходился. Стояли, переглядывались. К вечеру уже спорили - снимать их на ночь или нет. Решили не рисковать. Мало ли.

"Вначале это были чудаки. Староваты для подростков, чересчур хорошо одеты для наркоманов, со слишком понимающе-печальными глазами для сумасшедших. Потом, разбирая картотеку, я наконец выясню — это были учёные.НИИ взрывотехники в полном составе, пара психиатров и один местный лингвист, всю жизнь изучавший фразеологизмы.

Как ещё позже объяснит мужчина в блекло-голубой рубашке "Начали ради эксперимента. Потом.... впрочем, вы не поймёте"

Вскоре их становилось всё больше и больше. Алкоголики искали компанию, творческие личности — эмоций, а кто-то просто ходил потому что пошли все друзья. Но, судя по всему, всех догоняло это загадочное "потом". И житель любой многоэтажки мог с утра увидеть настолько неправильное зрелище, что впору грешить на массовые галлюцинации.

Десятки людей, целая толпа, на крыше почти всего что высотностью больше пяти этажей — просто стоят по краям. Не кричат лозунги. Не слушают музыку. Просто стоят. Вызывая недоумение "на земле"

И вы знаете...я тоже долго не понимал. Я потратил две нервные недели и почти пять бессонных ночей, чтобы понять этот феномен. В других условиях я бы в этот забытый Богом город не поехал. А сейчас дошло, бывает же так? Здесь, на крыше, у меня впервые есть выбор, и он впервые что-то значит. Я могу спуститься — и до конца жизни лелеять в себе это захватывающее дух чувство. Могу прыгнуть — и превратить странную, но безобидную игру взрослых людей в "жуткий культ самоубийц". Могу любоваться красивой студенткой — она всё равно одухотворенно глядит на линию горизонта и меня не заметит. Могу закурить
Кстати, придется всё таки спуститься за сигаретами

Вот сейчас иду по пустой улице, и поражаюсь — как будто весь городок на крышах. Ларёк, кстати, оставили открытым — сигареты я позаимствовал. И всё такое странное, сновиденческое. Особенно поражают, в хорошем смысле, несколько десятков мужчин в спецовке — они зачем-то грузят огромные мешки с сахаром в подъезды. Очень забавно. И лица у них очень романтичные, с духом какой-то ушедшей эпохи — слишком старые для подростков, слишком ясныедля наркоманов,со слишком понимающе-печальными глазами для сумасшедших"

Такая вот зарисовочка, под впечатлением от документалки про 90-е

Как и для многие, я считаю курьерку временной работой, которую нужно потерпеть, чтобы встать на ноги. Около двадцати дней в месяц я просыпаюсь в восемь, одеваюсь, «выхожу на линию» в приложении для курьеров и ложусь спать обратно. Первый заказ обычно падает часа через пол, тогда телефон орет сиреной. Снова встаю, смотрю, что это за заказ. Если ресторан - пойдет, продуктовый магазин - полнейшая срань. В магазинах заказы гораздо тяжелее и объемнее, они даже не всегда вмещаются в желтый термокороб - приходится идти и с нагруженной спиной, и с тяжелыми пакетами в руках. Обычный рабочий день выглядит так: хожу между новостройками, панельками, магазинами, ТЦ, фудкортами. Иногда приходится тащиться через рощи, убегать от собак. Однажды даже шел через натуральное болото. Постоянно что-то слушаю. В этом месяце "Защиту Лужина" - Набокова советуют как образец того, как писать красиво, достойно. Периодически останавливаюсь и записываю что-то из услышанного в заметки, добавляя ярлык «как писать» или «украсть это у Набокова». Иногда пишу что-то свое, но это обычно не продолжение того, что написано ранее, а случайное: необычная метафора, колкая шутка, новая интересная форма, в которую можно упаковать глубокий смысл. Всю зиму слушал "Слово живое и мертвое" - составил длинный список "моветонов", "канцеляризмов", "нелепых заимствований".
После работы, пока ужинаю, систематизирую заметки. Читать свое обычно тяжело - большинство кажется стыдным, нелепым, наивным. Но, бывают и такие наброски, которые вызывают удивление, восхищение - «какая глубокая мысль!» или «как это я так красиво написал?". После разбора заметок, по плану, собственно, творчество. Не знаю как другие, а я не особо насилую себя, если не получается написать ни строки. После, или вместо творчества, захожу на форум, где, такие же как и я непрофеессионалы делятся тем, что пишут, ищут оценки и внимания. Как и всем творцам, мне особенно нравится, когда на то, что я написал кто-то отреагировал, даже если эта реакция - краткий вердикт вррде «говно», "хуйня". Редактирую что-то из старого перед тем как выложить, иногда даже выкладываю. Внимательно читаю то, чем делятся другие, если получается, даю развернутые отзывы. Так проходит обычный день, я вполне удовлетворен, сплю крепко.

И вот он - четвертей выходной. За неделю скопилась куча идей, множество разрозненных фраз - «глубоких», «колких», «личных», "волнующих, чувственных". Есть даже пара цельных «смыслов», есть «формы», в которые эти «смыслы» можно впихнуть. Есть цельные описания будущих героев творчества, в основном, списанные клиентов курьерки - вручив челловеку заказ, я по лицу и голосу стараюсь определить, какая у него была судьба, и какое его ждет будущее. Придумываю характер, личность.
Но, несмотря на то, что есть много матераиала, с которым можно работать, все эти дни я пью и дрочу. Трусы натурально затвердели от засохшей спермы. Вокруг пустые пивные бутылки, упаковки из под помойной готовой еды из магнита, дрочильные салфетки. В одной вкладке браузера порнуха, в другой - аудиокнига "Преступление и наказание", то есть из колонок действительно одновременно звучит " ах ах, еще, еще, какой большой" и "неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права власть иметь". Самое странное, а, возможно, даже страшное - мастурбируя, я внимательно слушаю Достоевского. Могу рассказать и про Свидригайлова, и про Порфирия Порфирьевича, не давая отдыха рукам и члену. А все, что написано за эти четыре дня - такие же отрывочные, случайные фразы, которые я и в будни пишу. Творчества ноль - четыре дня запой и порно.

И даже рад, что завтра на работу пойду. Войду в привычный ритм, все как будто устаканится. А работу я ненавижу. Но, как будто, там моё место. То, что привычно, понятно. А главное, там мной руководят, говорят что делать, там я другим должен. А когда мной не управляют, когда себе должен - тогда теряюсь, несчастным себя чувствую. Писать я себе должен, но не пишу, потому что себе долги не отдаю, да и, как будто, не могу отдать. Рабство - самое настоящее, причём добровольное! Давно, давно ничего не писал цельного. Все эти отдельные, случайны строчечки - уже ненавижу их, бредятиной считаю, насмешкой надо мной, но и их боюсь потерять, ведь они - хоть какая-то связь с творчеством! А работать... Ну там хотя бы благодарят. Клиенты часто искренне улыбаются, когда вручаю заказ, нравится это. Чаевые дают иногда. Да даже когда в приложении приходит уведомление «Успешно! Заказ доставлен!», внутри как-то хорошо становится!

Мы идём по лесопосадке уже третий час. Никто не ноет. Но включены все четыре фонарика.

Вот высоченный, во все два двадцать, рыжий — он бы внушал страх, если бы не был таким худым и не улыбался так заискивающе. Кажется, он детдомовский — я не уверен в своём английском, возможно просто весёлый парень из веселой семьи. Во всю спину — не то Дева Мария, не то его бывшая. Он пригибается, чтобы не задирать плечом наш ценный груз. Именно он надоумил остальных ехать в штаты Душа компании, рубаха парень, то что остальные называют "лебен-дэр-пати". Он купил мне пива. Розочка, расцветшая в моих руках, посажена им. Они, на их стрёмном наречии, сказали бы "Харлекин". Не спрашивайте зачем лишняя буква в начале. Я не уверен.

А вот его полная противоположность — юноша с анемичным лицом, он бы скосил за интеллигента, если бы не был абсолютно лыс. Его я понимаю от стены до стены. Ещё одна буква "Ха" — "хероин", возможно,самый ревнивый бог европейского пантеона — и подстать ему, этот парень старомоден, холоден и статично опасен. Для его едва живого тела это был единственный способ услужить своему богу. Именно он бросил тот взгляд, из-за которого Арлекин начал чуть громче рассказывать байку, в моих руках расцвела розочка, и вообще, если кого винить — его. Но я иду по соседству с ним, и мне жаль его — девятнадцатилетнего подстрекателя к разбойному нападению, с нереально текущим носом и дискантом "ломка в 22 года" — сильно больше остальных. Как будто пройдет ещё три шага и затянет — "Пропала Мальвина, невеста моя"

Невесте плевать. Если автор исходной сказки подразумевал в домике Мальвины загробный мир — он попал на все сто. Она мертвецки спокойна в ста ситуациях из ста, не произносит больше трёх слов за предложение, её на нашей прошлой работе домогался бородатый араб. Я боюсь её, хотя мой английский не пропускает на слух и половины её речи. Клянусь, она что-то сделала — этот белокурый харизмат сжался а моём зрении до бумажника. До обратных билетов и носа Пьеро, который наконец перестанет течь. Я лишь хотел чтобы она кивнула. И розочка. Не рассчитал, простите ради бога.

Мы сбежали из очень неприятного места. Поверьте, у вас очень хорошая работа. И прекрасная семья. У нас теперь есть ключик, ценой примерно в триста баксов, и водительские в который Арлекин вклеит своё фото. Арабу мы должны полтора миллиона. При мысли о том что будет с Мальвиной, если он нас поймает, у меня сжимается сердце — тут не надо обладать приемлемым английским.

И вот мы в четвертом — Арлекин, Пьеро, Мальвина, Артемон — тащим труп Буратино в посадку.

>>61175 (OP)
Спутанность философов

С10

На самом деле, я думаю, что это большой блог, построенный на наших умах. Как улучшить? Единственное изменение - Rveshsia. Но они смотрят вниз на колени. Это то, что ограничивает. Вы не можете сохранить свою работу. Это часто бывает.

С47

На самом деле, они видят! Интерпретация имеет цену. Как это? Квантовой механики недостаточно, чтобы объяснить политику. Зато у нас есть благо полиса. Иллюзия, как орудие необходимости. Можно достичь состояния Шивы и Шакти, одному, и идти дальше.

С3283

Теория сетей. Первая книга в серии имеет исследовательскую задачу: описать сеть перцептивного развития. Зачем менять колесо? В нашем докладе, мы им не являемся. Нужно улучшать? Автоматическое знание ... Не думаю, что я жив.

С3784

Истинная доступность умеренна, она не зависит от результатов выборов! Таким образом, успешный опыт и стабильность. И, думаю, что это приемлемо в некоторых случаях. Ответ на вопрос, почему я понимаю свою голову. Не теряйте его, пожалуйста. Просто попробуйте окончательное развитие расплавленного металла.

С3860

Она основана на идее о том, что большие преимущества развивающихся мозгов остановились, но для этого мало мысли, веры ... и мир живет в духе закона менталитета и языка - Motheo-комплекс.

С3938

Знаете, в будущем, кровать инновационного ученого может быть обычным явлением в создании военной информации. Содержание - это практический путь. Он здесь. Вы хотите? Вы готовы. Первый шаг - длина предыдущего обучения. Других существ вы можете себе представить, но они не имеют такого права!

С5396

Нравственная жизнь? Особенно в том фильме, где фигурирует яблоко промышленности. "У нас много денег из различных источников. Тем не менее, стол пуст", - эти слова хороший пример для всех нас. Мои друзья думали об этом, но никогда не посещали Индию. В Индии бы сказали: "О Господь! Я не знаю темы доклада, но верю, что всему причиной сердце".

С5426

Главным, однако, является вопрос, который предстоит определить. Это тоже очень важно. Я считаю, что нет никаких причин, по правде говоря. Мы знаем все слова, а вы должны понять цель жизни. Так что, пожалуйста!

С5874

Он пришел из элементов. Пельтье, может быть? Случайный прыжок в неизвестное пространство pharaikatala-тюрьмы, и четыре арестованных во время съемок фрактальной размерности. Quantum Zhu ядерная профессия! Я открою вам секрет; Запад используется для научных исследований. Изображение или нет? Трудно сказать, но третий этап точно является картой памяти.

С6673

Если есть дефицит, то ясно, что Бог существует. Я не думаю, что мы даже люди. У нас есть опыт виртуального, и ситуация жизни помогла нам построить "новое" - Индию. Большое уважение. Или, можно сказать, что моя мечта - это общая информация о платье и поведении torveshsia.

С8950

А позже ты беспокоишься о розарии на обратной стороне Луны? Занят фантазией, этим видением. Что такое Россия? Я пошел на смерть, не так ли? В духе того, что не любой хороший. Не понимаю.

С9509

Одна из причин, что вы находитесь в мире, мир вдруг становится проблемой. Основная мощность - инерционные годы. В этом присутствует все, что я могу себе представить. После обсуждения, темная энергия и опыт был велик. И, наконец, все кончено. Что тогда? Разница четырех центров в мире. Поэтому трехмерные космические центры - это спутанность философов.

Проснулась. Странно, не чувствую привычных ощущений тела. Что то не так — всё другое. Сейчас только нужно открыть мои, ещё сжатые страхом проснуться, глаза. Мозг разрывает бесконечная мозаика цветов и форм. Всё вокруг — бурлящий поток темноты, разрываемой происходящими одновременно событиями, в центре которых невыносимая лёгкость какого то мерзкого маленького тельца. Тонкие хлипкие отростки из рыхлого мягкого тельца дёргаются в воздухе, отзываясь на мои неумелые порывы встать. Тем, что раньше я назвала бы спиной, ощущаю, что то из нее выходящее, невесомое, но всё таки из меня торчащее. Запахи, так много запахов! Притягательных. Вибрации вокруг, всё вибрирует и дышит. Пытаюсь встать, но всё тело сворачивает неестественными позывами. Осматриваюсь. Я понимаю сущность того, что вижу вокруг, но то, как я это вижу – необъяснимо.
Кажется, начинаю понимать. Страшно. Тошнит. В юности читала о чём то подобном, кажется, тогда парень стал насекомым, но чем кончилось? Так и не узнала. Жаль, сейчас мне очень хотелось бы знать, чем всё там закончилось. Чем закончится у меня? Нужно выбираться.
Перевернуться оказалось легче, чем мне представлялось. Где я? Бесконечно серое пространство. Твёрдо. Оглядываюсь, всюду виднеется нечто огромное, груды металла, чего то блестящего, шумящего давлением, сложно походящего на звуки, но отбивающего отдалённо будто бы знакомый ритм. Пока пытаюсь сложить возникшие образы, понимаю — я на столе. На рабочем столе мужа. Верно, вот откуда удары и шелест, вот откуда приторно томящий запах, зовущий, вызывающий дикий голод.
Он не знает, что я тут, и я вижу. Что он делает? Пятна ритмично двигаются, надо быть ближе. Сжимаясь и вибрируя, отталкиваясь от поверхности инстинктивно понимая, как заставить тельце удерживаться в пространстве. Ближе, еще ближе. Ясно. Откинулся в кресле, одной рукой пытается дёргать свой слабо стоящий член, другим пятном, издавая разрушительной громкости шорохи, водит мышью по столу, видимо, переключая вкладки браузера. Перед ним нечто большое стеклянно металлическое. Чёрное. Изгибаясь, напрягши спинные отростки, пытаюсь быть чуть ближе. Еще ближе. Смогла добраться. Его телефон. Но смотрю не на него, а на то, что на нём. Белая снежная пыль, от которой пахнет смертью. Как же? Он обещал. Уходила, он говорил, что в порядке и ждёт, будет скучать. Вот так скучает. А я тут, и он не знает, что я вижу. Ненавижу. Не могу выдержать. Нужно лететь, метясь в самое ему дорогое, но так и не принесшее нам счастья. Я должна. Я смогу… Слышу всепоглощающий хруст. Поток теплой мощной энергии перемалывает меня, а сознание, пытаясь выдержать еще хоть долю секунды, неумолимо гаснет.
Рука разрезала воздух. Хлопок. Раздавив очередное насекомое, он решил, что по окончании своих дел всё же стоит убрать этот зачем то оставленный ею фруктовый набор. Красиво, ага. И мошкары куча, только и успевай давить.

Ядро
В тот вечер Наталья Ивановна, как обычно, перед сном обходила квартиру и выключала свет. Последней комнатой, где горело электричество, была кухня. Так же буднично, как и всегда, Наталья Ивановна проскользнула в промежуток между стеной и открытой дверью туалета, как вдруг остановилась в изумлении. Посредине кухни сидел Виктор Федорович, её муж. Но с ним было что-то не то. Он был наполовину измазан в гуталине.
— Вить, — помолчав с минуту, Наталья Ивановна прервала тишину, в которой было лишь шарканье губки гуталина. — Что с тобой?
— Ядро.
— Что?
— Наташ, я ядро.
До этого дня она не замечала за мужем ничего странного, но этот день разделил семейную идиллию даже правильнее сказать не разделил, а дал новый оборот.
Каждую среду последней недели месяца Наталья Ивановна и Виктор Федорович выходили в ночь. В такую ночь, что нагуталиненное тело мужа сливалось с ветвями деревьев. Пара выходила во двор, пробираясь к детской площадке, а дальше... Дальше Наталья Ивановна помогала мужу забраться на детскую горку в виде пушки. Виктор Федорович садился на корточки посередине горки, там, откуда торчал ствол мортиры, и поначалу, только для себя, бурчал своим раскатистым басом:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Это происходило каждую среду последней недели месяца — и поздней осенью, и ранним летом. Только "бубух.Бубух. Бух..."
становилось всё громче и громче.
И это произошло. Оно произошло на излёте осени, когда пробираться к площадке незамеченными было сложно. Когда уже не хватало листьев, чтобы спрятать голое отгуталиненное тело мужа. Наталья Ивановна, как обычно, повесила домашний халат Виктора Федоровича на трубу качелей и встала, закурив, возле детской горки. Из глубины мортиры послышалось обычное:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Голос нарастал от тихого бормотания до пронзительного басовитого вопля. На третьем повторении и произошло это. Из орудия донёсся «бубух» — и тут мортира выстрелила. Внезапно. Оглушительно, так, как не смог бы муж сделать это голосом. Эхо прошлось по соседним дворам, и в ответ завопила сигнализация машин. Наталья Ивановна подошла к месту, где сидел её муж... Виктора Федоровича не было. Сквозь звон в ушах слышался отдаленный «бубух».
— Слышу, Вить, — тихо ответила Наталья Ивановна.

Душно.

Стоя на платформе, Митя смотрел на уходящий поезд и внезапно почувствовал, что ему нечем дышать. Человеческие норы были заполнены не воздухом с поверхности, а чем-то вроде переработанного шлака: вдохнуть его можно было лишь наполовину.

— Следующая станция — «Выхино».
Писк оповещения. Встречный поезд закрыл двери. В нём почти не было людей.
«Наверное, там свежо и выдают воду», — подумал Митя.
К краю платформы начали стягиваться потоки людей.
Из тоннеля показался его поезд.

Душно.

Двери открылись.
Никто не вышел. Наверное, не хотел.

В уже заполненный вагон ввалилось ещё столько же людей, сколько было внутри. Толпа начала втягивать саму себя. Плотность росла. Вагон больше никого не вмещал, но поток всё тянулся и тянулся. Митя мог отойти. Вместо этого он подошёл ближе к толпе.

Душно.

Ещё сентябрь, но зачем-то отключили кондиционер.

Митю внесло люди внутрь. Масса тянула себя за собой, как ком железной стружки, притянутый магнитом. От толпы тоже пахло железом и ещё чем-то тухловато-сладким.

Сквозь спёртый, переработанный чужими лёгкими воздух послышалось объявление:

— Двери закрываются.

Самое ужасное —расстояние от станции к станции.

Вдох.

Вдох.

Вдох.

Дышать нечем.

Сколько до следующей станции?

Вдох.

Грудную клетку вдавило. Митю пронзила боль…

Вдох.

Три минуты?

Две?
Или семь?

«Осторожно, двери закрываются».

Мы пропустили станцию? Или это уже следующая? Или мы никуда не ехали…

Тут новый поток людей снова ринулся в и без того переполненный вагон.
«Почему нельзя подождать следующего поезда?»

Час пик.
— Стойте! Стойте, больше нельзя! Нет, сюда нельзя войти!
— Стойте!

Толпа валила.
— Мужчина! Мужчина, ну что вы делаете? Локти… Ай!
— Я не могу… — чей-то хриплый голос задрожал.

— Ну куда ты со своим рюкзаком!

Все слились в единую жужжащую и повизгивающую массу. Кто-то начал переругиваться.

— Да что это такое! Ой, молодой человек, место…

Место.

Место.

Душно.

В висках пульсировало в такт стуку колёс. Или толпа превратилась в единый организм и теперь задавала колёсам ритм…
Остановка… Следующая остановка? Это «Волгоградский проспект».

Можно выйти.

Невозможно душно.

Сколько ехать? Самый длинный интервал… Тут поезд практически останавливается. Он… он замедляет ход, замедлилось… Или нет, это только кажется, всего лишь кажется. Он же понимает, что нафарширован людьми. Ему нужно успеть, чтобы выплюнуть их на станцию.

Душно.

Это сентябрь, ещё сентябрь, но зачем-то отключили воздух.

Воздуха!
Воздуха!
Места!

Это звучало в голове или в вагоне?

— Места… — с булькающим стоном донеслось откуда-то.

— Мест…

Кого-то вырвало… Потом ещё кого-то.

— Боже! — женский голос попытался завизжать и сорвался.

Митя видел лишь лица. В ушах звенело. Мелькнуло белое лицо — и человека тут же вывернуло…

— Места… — прокатился булькающий стон.

Больше воздуха нет.

Есть только кислый смрад и…

«Это ловушка, Митя, это ловушка. Вот же звери… И он сам, как животное, не понял! Они специально перегрузили ветку, чтобы избавиться от лишних — особенно этих, грязных, потных, фиолетовых. Точно, фиолетовых. Это же цвет асфиксии.

Они специально сделали этот интервал между станциями, чтобы никто не помог, чтобы ты не вышел»
.

Митя оглядел вагон, но не смог различить ни одного человека.

На поручне поверх Митиной руки лежала чужая ладонь. Он попытался освободить пальцы — и не понял, какими из них двигает.

Ещё сентябрь. Зачем-то выкачали воздух.

Боль в груди стала такой сильной, будто рёбра распирало изнутри.

По вагону прошёл хруст — один, другой, затем сразу со всех сторон. Тысячи грудных клеток трещали так, будто их вскрывали.
Хруст перекрыл резкий хлопок, а следом раздался звон.

Стекло. Стёкла.

Он не выдержал.

Поезд вывернуло людьми наружу.

Это произошло в сентябре.
Кто-то зачем-то открыл воздух.

Послесловие

Из новостного сообщения от 7 сентября 2025 года:

«В 9:13 на станцию „Пролетарская“ прибыл состав с выбитыми наружу стёклами. Двери не открылись. Внутри оказалась слипшаяся органическая масса из пассажиров, заполнившая всё пространство поезда. Части этого организма свисали из оконных проёмов и тянулись в глубину тоннеля.

Число пассажиров уточняется».

Просто так.
Пётр Иванович проснулся посреди ночи. Это было естественно для него. Практически каждую чётную дату Пётр Иванович просыпался посреди ночи, и это его ни капли не смущало. Пётр Иванович встал с постели, надел очки и отправился на балкон покурить. Там он зажал сигарету в зубах и обнаружил, что зажигалка, как обычно, осталась на тумбочке.Он открыл балконную дверь, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Сергей Фёдорович вышел из дома и побрёл к остановке, чтобы отправиться на работу. Нужно дойти, прождать пару минут, а затем сесть в натопленный автобус. Сергей Фёдорович повторял это про себя каждый раз, но по обыкновению погружался в мысли и проходил мимо. Как и всегда, он забылся и вот уже стоял в паре пешеходных переходов от остановки. Сергей Фёдорович, как и всегда, оглядевшись, чтобы понять, заметил ли кто его оплошность, развернулся, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Антонина Ивановна работала в бухгалтерии. Выходила из дома в восемь утра, возвращалась в семь вечера. Работала Антонина Ивановна, как любая другая женщина её лет на этой должности. Стабильно, цифра к цифре, точка к точке, как выражался её начальник Дмитрий Викторович. Как и всегда, после обеда Антонина Ивановна вышла из офисной кухни и, оглянувшись, поняла, что забыла взять со стола контейнер. Это происходило часто. Единственное, что Антонина Ивановна забывала сделать на работе, — забрать контейнер после обеда. Она, как и всегда, задушевно ахнув, повернулась всем телом к дверному проёму, сделала пару шагов и лопнула. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Александр Степанович был серьёзным мужчиной. Он работал на себя в собственной страховой фирме «Своё» и особенно любил букву «с». Поэтому в рассказе о нём её будет столько, сколько он заслуживает.
Второй его страстью было собрание сочинений Салтыкова-Щедрина. Сегодня, смахивая с томов пыль и сверяя их со списком, Александр Степанович не досчитался седьмого. По субботам он читал его в столовой, закусывая солониной, и, должно быть, оставил там.
Александр Степанович снял очки, спустился по лестнице, открыл дверь в столовую, сделал несколько шагов и лопнул.
Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Лиля Антоновна очень любит своего мужа и всегда собирает ему вещи на рыбалку. А Роман Иванович — муж Лили Антоновны — очень любит рыбалку и, конечно, Лилю Антоновну, но не разрешает ей притрагиваться к снастям, зато все остальные вещи собирать позволяет. А я тоже люблю рыбалку, но это к слову. И мы часто ездим с Романом Ивановичем на прудик в трёх километрах от города. Так вот. Роман Иванович, как обычно...
Хотя… Да к чёрту Романа Ивановича! Что же касается меня, то я, помимо рыбалки, очень люблю писать от руки, но часто забываю ручки в выходном пиджаке.. Вот и сейчас у меня заканчивается ручка, и нужно пойти достать ту, что оставил в пиджаке.
P. S.
Пишет жена Артёма Филипповича. Муж забыл ручку в пиджаке, но это вы и так знаете. Он открыл дверь в гостиную и спросил: «Машенька, ты не стирала мой пиджак? Там ручка лежит». Я ответила, что не стирала. Пиджак, как и всегда, висел в коридоре. Артём поблагодарил меня, повернулся к коридору,сделал несколько шагов и лопнул.

Свободное место

Программист Козлов жил в Суздали, где всё было древнее его, включая будущее: оно уже много лет состояло из развития туризма.

По утрам он подключался к удалённому предприятию. Мать в это время варила кашу, обеспечивая сыну вещество для умственного расхода.

Однажды предприятие поручило ему сократить расстояние между пользователями.

— Для ускорения обмена, — объяснил руководитель. — Сейчас человек слишком далеко от человека.

Козлов нашёл в настройках расстояние и поставил ноль.

Немедленно в кухне оказалась Суздаль.

Первой вошла колокольня, продавив потолок до состояния неба. Затем между столом и холодильником протекла Каменка. На противоположном берегу, возле хлебницы, стояли туристы и фотографировали мать.

— Вы завтрак включаете? — спросила одна женщина.

Мать прикрыла кастрюлю.

Козлов нажал отмену. Появилось сообщение: «Для возврата расстояния отойдите от устройства».

Отойти было некуда. Всякое место теперь находилось здесь.

Из-за холодильника вышел мэр, сопровождаемый частью администрации. Остальная часть ещё находилась в нём: расстояние между сотрудниками тоже исчезло, и они время от времени говорили из мэра, не показывая лиц.

— Кто ответственный за компактность? — спросил он.

Козлов поднял руку.

— Опускайте. Воздух общий.

Из груди мэра высунулся начальник культуры.

— Коллеги, у нас впервые стопроцентная посещаемость всех объектов.

Его осторожно вдавили обратно.

Началось совещание. Поскольку стульев не хватало, присутствующим предложили сесть в хронологическом порядке. Первыми сели основатели города, затем татаро-монголы, затем директор гостиницы. Все они давно находились в Суздали, но раньше были разделены временем, которое программа также сочла излишним расстоянием.

Козлов увидел отца. Тот стоял у окна в костюме, в котором его похоронили, и пытался закурить от электрического чайника.

— Пап?

— Погоди. Тут всё неудобно устроено.

Руководитель предприятия позвонил по видеосвязи. Его лицо появилось на воде Каменки.

— Метрики прекрасные. Почему пользователи жалуются?

— Им тесно.

— Это ощущение или измерение?

Козлов не ответил.

— Если ощущение, передайте в поддержку.

Начальник поддержки уже сидел под столом. Он принимал жалобы на бумаге, складывал из них маленькие лодки и пускал по реке. Лодки никуда не уплывали.

К вечеру выяснилось, что каши недостаточно на всю историю города.

Мэр постановил уменьшить население путём попарного сложения. Полученных граждан следовало снова сложить, пока не останется один суздалец, которому и выдать завтрак.

— А остальные? — спросила мать.

— Остальные будут в нём представлены.

Для примера мэр сложил себя с экскурсоводом и немедленно начал рассказывать о собственном фасаде.

Козлов открыл настройки. В графе «Минимальное расстояние» стоял ноль. Он вписал единицу, но программа потребовала указать, чего именно.

Метров она не помнила.

Секунд тоже.

Тогда Козлов написал: «Шаг матери до сына».

Мать поднялась и пошла к нему. Между ними было два шага, хотя прежде не было ни одного.

На первом шаге отодвинулась река.

На втором отец оказался далеко, на другом берегу. Он всё-таки закурил и теперь махал рукой, чтобы Козлов не беспокоился о пустяках.

Мать положила ладонь сыну на лоб.

Колокольня вышла сквозь потолок. Мэр уменьшался возле хлебницы, пока не стал невидим для домашнего употребления.

Последним исчез начальник поддержки.

Уже ночью из-под стола пришёл ответ, что проблема не воспроизводится.

Мать сидела рядом с Козловым. Руку она не убирала: город держался на честном слове, а сын был горячий.

Это ИИшка, но мне в последнее время пиздец нравится такие мелкие рассказы делать, на авторство не претендую

Ронди гикал.
Спецконтингент болтался у кинотеатра, покручивая дымные колечки, глаза их выражали Нейрпортскую с гавайским оттенком усталость.
Примостившийся за столик Ронди отогнул козырёк и не вынимая т-блок отвернул полы плаща. Незнайка на Луне. Древнейшая книжка. Ну и названьице. Звучит как очередной концерт Джона Маклоу.
Он огляделся. Копов в пределах видимости не было. Пространство подтекало, но было вполне снасовым. Похожий на соты купол поблескивал в лучах наружного солнца, в дырке на высоте висели облачка-овечки, по ребристому краю медленно двигались чёрные паучьи лапки.
Набирая код (внимание на бусте) Ронди отметил, что растительность на стимуляторах AgroH пёрла в небеса - громадные пальмы пробирались аж за стеклянную крышу. И ещё отметил как проходимцы аморфно перебрасывались пакетами со слюзом, и как почти не слышно мимо пролетела посапывающая стрекоза.
Ронди расположил книжку так чтобы считыватель большого паука захлебнулся и подвис на мгновение. Щёлк. 2 секундный завтык. Этого хватило чтобы заарканить парочку попивающую Фиолетовые ночи. Ессс – гикнул Ронди.
Инфополе только немного мерцануло. Слева захихикала какая-то дурында в обтягивающих кожанках с громадными глазными имплантами. Паук замешкался на мгновение и его щупальца чуть не завязались в узел. Правила Мони исчезли и тут же засияли глубже на втором слое.
Го. Патчи полились по скоростному каналу и ликующий Ронди ёрзая задом наблюдал за стремительно краснеющим баром. Краем глаза он узрел быстро зарождающуюся суету. Поднихлы оправившись от шока, сканировали округу, но, так сложились звёзды – пока работает Рони их судьба обтекать.
Прямо у столика застыл с выражением крайнего недоумения Глаттер. Его поднос источал холод – по ощущениям абсолютный нуль. Мехи у кинотеатра в тревоге попятились юзом. Люди же тупо пялились на сцену находящуюся внизу. Все недоумевали парочке, двигающейся под слоум-блюз так будто воздух вокруг них стал запаянной капсулой.
Чем-то стал таким внезапным
Роберт дик
Роберт дик
Напевал Ронди любимую с детства песенку.

Рябящие красноватые движения парочки сменялись радугой и сквозили.
Пауки остановились и начали высовываться из-за края, нависая над районом громадными тенями,

В таких местах они накрывают нас инфополем для синхронизации пакетов так?
Скоро всё пространство станет сверхплотным.
к черту. Нужно скорее сваливать
паук свесившийся на неправдоподобно тонкой перламутровой ниточке вдруг замер и уставился на Рони.
Нихрена! – Рони вдавил клавишу и смигнул из первого слоя.
Там он расшифровал правило номер два и провалился в технические этажи. Прорывающийся за ним поднихл зажало синим сдвигом. Вспышка. Запах гари.
Когда паук активировал сеть Рони уже выпал из пространства в мрак забытия. Столик стоял пустой. На втором слое только немного помех. На третьем вспыхнуло и растеклось по пространству между пальмовых корней лиловое облачко.

Что же там стряслось? Ничего особенного.
Инфоповод. Существа собирались и перебрасывались пакетами тасуя узоры в надежде получить джек пот. Лотерея Марго, часть Суперкубка. Время и информация об уникальных структурах, на возможность прибавки капитала внимания. Ронди обожал вбрасывать вирус и глядеть как разрастается хаос и бред. Контент потом сливался на площадки Подлинности. Подлинность всегда нехило так стоила. А в эпоху её тотального недостатка, биржевой график шёл только вверх.
Он не обуревался, он не строил паутинные сети, и не сливал экструд в унитаз, он не играл в игры с Аль-Дази, и не подмахивал собаколюдам в Лондонском порту, он просто гикал, что есть сил гикал. В этом был весь Ронди.

>>61175 (OP)
Смалец.

Большой освещённый зал, ряд кресел. Научная конференция. Люди в строгих костюмах. Перед большим экраном с изображением свиночеловека выступает учёный:

— Понимаете… хохлы не совсем являются людьми. Скорее это некий странный невозможный гибрид…

— Где Ваши доказательства, — перебивают нетерпеливо учёного из зала. — Вы только бросаетесь словами! Где хоть одно правдивое доказательство?

— Можем взять, например, сало, — на экране меняется картинка со свиньи на кусок огромного белого куска сала с полосой мяса. — Как известно, у каннибалов при поедании человеческого мяса вырабатывается особый гормон… так вот, наши исследования мозга этнических хохлов в момент поедания сала показали сто процентную выработку того же гормона на основе наблюдения десяти тысяч пациентов. При этом у людей другого этнического происхождения этот гормон не вырабатывался. Наша группа назвала его «смалец».

— Это чушь! Это хохлофобская чушь! И Вы прекрасно знаете это!

Тут весь зал начал перекрикиваться, в воздух полетели бумаги, кто-то начал драться. Безумная на первый взгляд гипотеза группы Константина Вениаминовича нигде не принималась в научном сообществе, и все конференции заканчивались скандалом и обвинениями учёного в ненависти к хохлам. Но сам Константин считал, что совершил ещё невиданный прорыв в антропологии, а революционные открытия всегда встречают в штыки. Он не бросал начатое исследование несмотря ни на презрение коллег, ни на массовые жалобы в полицию с просьбой проверить его на экстремизм. Хотя внутри копилась неразрешённая обида на то, что столькие труды и бессонные ночи прошли понапрасну. Копилась и боль, и презрение к земной жизни. Всё чаще в личном дневнике его встречались мрачные мысли. Он начал пить как пьют обречённые люди — не закусывая.

Ночь в прокуренной квартире в центре Москвы. Константин Вениаминович уже неделю пьёт. Из еды — только макароны, которые он варит на грязной плите дрожащими руками. Вдоль стен горы бутылок, пахнет мочой. Учёный пустыми глазами испуганно смотрит в стену: всё ему мерещатся какие-то сущности и слышатся голоса. То чёрт к нему придёт — они будут долго и обстоятельно говорить о всякой чуши, то сам Вельзевул со свиной головой. К чему бы это? А голоса будут шептать из стен: «Хохол!», «Свинья!», «Свинопетух!», «Салоед!» и так далее и так далее. Совсем изнемог Константин Вениаминович, но нашёл в себе силы укрыться одеялом и терпеть и ждать, пока не пройдут галлюцинации. И тут внезапно что-то тронуло его за накрытое плечо, чья-то рука: «Вставай, Костя! Это я пришёл». Учёный застонал, снимая с себя одеяло:

— Что тебе, Дьявол?

— Вообще мне бы душу твою, да жаль, что спился — обмельчала душонка.

— Что хочешь сделаю, только уйди от меня сейчас…

— А вот давай поговорим о твоей теории. И вправду ты считаешь, что существует этот ген? Не выдумал ли ты в горячке всё это, как уже бывало?

— Исследования проводились, — отвечал, покрываясь потом, Костя. — Ген существует; это показано на инфограмме крови.

— А кто ты сам-то? По этническому происхождению? Не покажет ли твой аппарат чего на твоей крови?

— Еврей я по матери, и по отцу — чистый еврей! Нет во мне ни капли свиночеловека.

— Так съешь сам сала и проверь кровь на своей аппарате, — отвечал дьявол с широкой улыбкой. — Что тебе бояться? Ведь знаю, давно эти мысли в твоей голове крутятся.

— Да нет у меня сала в квартире, только макароны…

Дьявол взмахнул рукой, и на столе рядом с бутылкой водки появился большой жирный кусок украинского сала. Учёный не питался хорошо всю неделю и, хоть и не любил сала, всё же пустил слюну.

— А вот мы раз и будет! Давай, съешь, да проверь кровь интереса ради.

— Что же…

Костя соскоблил ножом с куска тонкую закрутившуюся полоску и положил себе в рот. Что-то передёрнуло его, как только он ощутил солёный вкус жира на языке. Костя вздрогнул всем телом:

— Ахх! Это не обычное сало! Что ты наколдовал, чертёнок?

— Это командирское сало; по спецзаказу, — широко улыбаясь, прошептал дьявол Косте, наклонив голову близко к нему. — Теперь давай, проверяй кровь, ножичком полосни по руке…

И поднёс нож в руку Константину.

— Подожди, сначала включим аппарат.

Костя отошёл вглубь комнаты, где долго копался, задыхаясь, в грудах каких-то вещей. Наконец он нашёл куполообразную странную проржавевшую штуковину с торчащими из неё проводами и вернулся за стол.

— Так что? Будешь проверять?

— Да… страшно, бля.

— Чего боишься? Что — хохол?

— Да нет, что теория ошибочна.

Костя взял лезвие в руку и посмотрел на своё отражение. На голове у него появились свиные ушки.

— Бля, видишь?!

— Вижу, вижу…

— Что же творится-то такое? — закричал учёный и потрогал себя чуть ниже спины — там вырос пятачок. — Да что же творится-то?

— Ну так ты проверь, свиночеловек ли ты или просто человек. Полосни ножичком-то.

Костя схватился за нож и провёл длинную глубокую линию по руке над аппаратом — густые капли крови капнули на него. Раненый упал на спину — у него от порезов закружилась голова. Аппарат же показал: «смалец обнаружен». По всей квартире раздался потусторонний долгий дикий смех.