Тезис Стивена Пинкера о том, что мы живем в лучшую из эпох, поскольку уровень насилия снизился, заслуживает критического взгляда. В качестве доказательства приводится статистика снижения смертности в войнах, однако этот аргумент упускает из виду фундаментальное изменение самой природы конфликтов. Безусловно, избегать бессмысленной гибели — это благо, но фокус сместился с потерь среди солдат на так называемый «сопутствующий ущерб» среди мирного населения. Более того, современная война — это колоссальное расточительство, напрямую бьющее по благосостоянию людей. Каждый доллар, вложенный в бронежилет, — это доллар, отнятый у голодающего. Мы сжигаем немыслимые ресурсы на поддержание военной машины — ресурсы, которых с лихвой хватило бы на преображение целых континентов. Тех двух триллионов, бездарно потраченных на бойню в арабских странах, было бы достаточно, чтобы цивилизовать всю Африку.

В этом смысле современная модель войны выглядит даже абсурднее, чем жестокие практики прошлого, когда территориальные конфликты служили грубым, но прямолинейным механизмом «утилизации» излишков мужского населения. Та дикая реальность, где жизнь была короче и обрывалась насильственно, была по крайней мере избавлена от лицемерия нынешней механизированной бойни — гигантского и бессмысленного предприятия, существующего лишь для обогащения военно-промышленной элиты.

Однако самый сокрушительный удар по мифу о прогрессе наносит то, во что мы превратили наше отношение к животным. Мы индустриализировали не просто убийство, а само страдание, создав конвейеры пыток, где сотни тысяч живых существ проводят всю свою короткую жизнь в агонии ради производства очередного «вкусного наггетса». Это не просто провал — это моральная катастрофа цивилизационного масштаба. В прошлом, когда животное было ценным имуществом, а не абстрактной единицей производства, к нему относились иначе. Человек, глядя ему в глаза, старался проявить хотя бы толику гуманности. Сегодня же они превратились в обезличенное сырьё для пищевой промышленности. Миллионы диких животных, китов и тюленей также попали под каток нашей экспансии, оказавшись в колоссальном проигрыше. Вопрос о том, жилось ли им лучше двести лет назад, является риторическим.

Наконец, главный вопрос — о качестве самой человеческой жизни. Нам говорят, что мы победили чуму и детские болезни, но смерть от этого никуда не делась — мы лишь отсрочили её. Нам даровали дополнительные годы, но что это за годы? Проведённые в домах престарелых и на химиотерапии? Это сомнительное достижение, ведь главным итогом стало не продление жизни, а растягивание процесса умирания. Мы превратили смерть из быстрого события в долгий, мучительный процесс угасания. Выживая после одной болезни, мы тут же попадаем в тиски другой, более изощрённой — рака, сердечной недостаточности, деменции. Мы научились спасать даже самых нежизнеспособных младенцев, обрекая их на пожизненное страдание в неполноценном теле.

Именно поэтому идея прогресса, основанная на голом увеличении продолжительности жизни, в корне неверна. Если выбирать между медленным угасанием от рака и быстрой смертью в 25 лет, я без колебаний выберу второе. Короткая смерть — это благо, долгая — пытка. В прошлом люди часто умирали так стремительно, что не успевали этого осознать. Да, мир был жесток, но в его жестокости была честность. Несмотря на отдельные достижения, вроде морфина, который облегчает боль, общая сумма страданий в жизни человека лишь многократно возросла. Современная медицина часто загоняет нас в ловушку, где одна таблетка спасает от болезни, но вызывает побочные эффекты, требующие второй таблетки, а та — третьей, замыкая порочный круг. Так что к чёрту такой «прогресс». Отдайте мне двадцать пять полнокровных лет на райском острове, а девяносто лет посредственного существования в этом капиталистическом борделе оставьте себе.